Инна Михайлова: Для Стаса Михайлова я стала музой, а не обузой
Здравствуйте, мои дорогие! Все уже успели заметить, что я очень похудела, и меня просто забросали вопросами о том, как мне это удалось...
Читать дальше >>>

Интервью с Дэвидом Линчем перед европейской премьерой “Внутренней империи”


Хотя Дэвид Линч делает фильмы, которые полны мистики, и многим кажется мизантропом, в жизни он необычайно обаятелен. Не строит из себя великого гения, как некоторые другие известные режиссеры. Отвечает на вопросы легко и остроумно. Впрочем, таким, наверное, и должен быть режиссер, чьи фильмы кажутся некоторым переусложненными, но чья любимая группа – Rammstein. Обозреватель “Русского Newsweek” Юрий Гладильщиков поговорил с Дэвидом Линчем перед европейской премьерой “Внутренней империи” /Inland Empire/ (2006).

Интервью с Дэвидом Линчем перед европейской премьерой "Внутренней империи"

Дэвид Линч.

 

 

- Из чего выросла «Внутренняя империя»?
- Я вдруг понял, что хочу сделать картину с самой маленькой, насколько только возможно, съемочной группой. Картину без яркого света – потому у меня в штате почти не было осветителей. Не-ве-ро-ят-но замедленную по ритму. При этом большую по метражу, кажущуюся тяжелой. И напоминающую в целом ночной кошмар. Совместить и осуществить все эти вроде бы не вполне совместимые задачи помогло то, что я снимал фильм маленькой цифровой камерой. Снимал сам – взял на себя функцию оператора. Думаю, что буду теперь снимать только цифровой камерой. Не нужны больше тонны съемочного и звукозаписывающего оборудования, которые на съемках только отвлекают, постоянно требуя к себе внимания. Маленькая цифровая камера поначалу смущала актеров. Вероятно, они втайне думали: может, этот фильм делается не всерьез? Но очень быстро они ощутили все прелести такой камеры. Я бы сказал так: она гораздо доброжелательнее по отношению к актерам. Она очень деликатна.

- Вы сказали про ночной кошмар. Ваши фильмы часто напоминают сны. Может, и их сюжеты вы находите во снах?
- Нет, едва ли я когда-то черпал идеи из снов. Тут другая связь: я считаю, что язык кинематографа действительно уникален, и его уникальность как раз в том, что он передает ощущение сна. Если удалось уловить в фильме это ощущение, то можно быть уверенным, что он получился.

- В ваших фильмах всегда есть тайна. Вы любите тайны сами по себе или же вам нравится с их помощью раззадоривать зрителей, чтобы те потом ходили и годами мучились классическим вопросом: «Кто убил Лору Палмер»?
- Я считаю, что детективность, загадки — не просто часть этого мира, но одна из его движущих сил. Человек не заинтересуется другим человеком, да и просто каким бы то ни было делом, если они его не заинтригуют, если он не усмотрит в них тайну, которую ему захочется разгадать. Тайна иногда провоцирует человека на такой грубый акт, как вторжение в чужую жизнь. Ну да, это не всегда хорошо. Но без тайн мы бы, наверное, просто сидели и глазели по сторонам. Или сидели и смотрели скучное неинтригующее кино. Еще одной движущей силой я считаю абсурд. Другое дело, что я люблю соединять в своих фильмах разные жанры. Собственно, тут я следую за жизнью. Каждый наш день – соединение самых разных жанров. По утрам это, как правило, хоррор (смеется), в час дня, во время ланча, – мюзикл, в четыре тридцать – лав-стори. Ну а все рабочее время – это, понятно, трагикомедия пополам с жанром нуар.

- Когда героиня проваливается в иное измерение, она оказывается в польской Лодзи. Почему именно там?
- Я оказался в Лодзи на кинофестивале, посвященном операторскому искусству, зимой, и был совершенно заворожен снегом, ночным небом, неясным светом, отражавшимся в облаках, архитектурой, удивительно прозрачным воздухом. Этот город породил во мне совершенно конкретные чувства — у меня бывает такое с городами. Хотя его улицы и выглядят в фильме холодными и пустынными, а сам он может произвести на кого-то впечатление параллельного мира, для меня это город любви.

- Не значит ли это, что вы вслед за некоторыми другими кинодеятелями стремитесь убежать из Голливуда, считая его местом проклятым?
- Вовсе нет. Как у всякого человека, у меня есть места, где я чувствую себя свободно и комфортно. И хотя мои фильмы теперь почти не связаны с Голливудом («Внутреннюю империю» финансировали французы. — Newsweek), именно Голливуд — то место, где я ощущаю себя естественно.

- Вы умышленно запутываете сюжеты своих картин? Или просто не любите скучные правильные повествования?
- Нет, почему? Я люблю внятные истории, чему примером мой недавний фильм «Простая история» /Straight Story, The/ (1999) (совсем не похожий на фирменные линчевские: в нем старик едет к брату через пол-Америки на маленьком тракторе-тихоходе. — Newsweek). Но я люблю истории, которые содержат в себе обобщения и наводят на абстрактные размышления. Все сюжеты моих фильмов именно таковы. Но, возможно, «Внутренняя империя» чуть более абстрактная картина, чем предыдущие.

- Ходит легенда, что на пресс-конференции после премьеры «Внутренней империи» на Венецианском кинофестивале кто-то задал вам вопрос, какой авторам вообще-то задавать неприлично: «О чем ваш фильм?» А вы будто бы ответили: «А я и сам не знаю».
- Меня, вероятно, не так интерпретировали. Я не мог так ответить. Я-то точно знаю, о чем эта картина. Знаю в точности. Знаю значение каждого эпизода, каждой детали. Но я, о чем не раз говорил, не чувствую себя комфортно, когда меня просят растолковывать смыслы моих картин. Во-первых, психологические объяснения убивают тайну. Во-вторых, трактовки — это очень персональное, даже интимное дело. Случай с «Внутренней империей» особенно сложен. Как я уже сказал, эта картина более абстрактная, чем мои прежние. Вдобавок мне кажется, что она говорит со зрителем на языке кино, то есть уловила и передает ощущение сна. Так что вполне резонно, что именно «Внутренняя империя» порождает столь субъективные интерпретации. Мы ведь люди в конце концов, а значит, чем-то друг от друга пусть незначительно, но отличаемся. Каждый судит о мире, исходя из своего опыта. Я бы, может, и хотел, чтобы все полюбили «Внутреннюю империю» и понимали ее в точности, как я, но это же невозможно.

- Ваши герои постоянно чем-то обеспокоены, их гнетут страхи, они пребывают в ожидании этакой ползучей контрреволюции Зла. Вы же не выглядите человеком, который находится во власти фрустраций.
- Ну, вы знаете, для того чтобы изобразить страдание, не обязательно страдать самому. Надо просто очень хорошо понимать, что такое страдание.

- Сейчас многие режиссеры, снимавшие авторское кино, стали делать фильмы со спецэффектами. Актеров снимают на фоне специальных экранов, позволяющих потом дорисовать любую фантастическую реальность. Вам не интересен такой опыт? В конце концов, у вас был когда-то фантастический мегафильм «Дюна» /Dune/ (1984).
- Я очень люблю компьютер, просто привязан к нему. Это грандиозное изобретение. Обожаю флэш-анимацию. Вообще очень люблю дигитальный мир. На мой взгляд, это волшебный мир. Но я не уверен, что стану связываться сейчас с большими бюджетами и огромными съемочными группами. Они сковывают по рукам и ногам. От тебя требуют, чтобы ты работал как автомат, по знаку секундной стрелки командуя: «Мотор!» — «Снято!». К тому же в Голливуде чем дальше, тем больше боятся всего непонятного и даже слегка непроясненного. Если фильм ясен как день, но в нем есть малюсенький эпизод, допускающий двойственное толкование, продюсеры и прокатчики пугаются так, словно увидели Оборотня Боба.

- Напоследок вопрос, от которого никуда не деться: откуда в вашем фильме взялись кролики — герои ситкома, который смотрит по ТВ какая-то женщина? Это что, отсылка к Льюису Кэрроллу с его кроличьей норой, через которую попадаешь в параллельный мир?
- Нет-нет, Кэрролл тут ни при чем. Я просто всегда любил кроликов и почему-то решил, что они сгодятся в качестве еще одной абстрактной детали. К тому же мне хотелось дать роль Наоми Уоттс — она говорит за одного из кроликов.



Оставить комментарий